Жила-была старушка-княгиня; у нее росли сын да дочь — такие дородные, такие хорошие.
Не по нутру они были злой ведьме: «как бы их извести да до худа довести" — думала она и придумала; скинулась такой лисой, пришла к их матери и говорит: „Кумушка-голубушка! Вот тебе перстенек, надень его на пальчик твоему сынку, с ним будет он и богат и тороват, только бы не снимал и женился на той девице, которой мое колечко будет по ручке!“ Старушка поверила, обрадовалась и, умирая, наказала сыну взять за себя жену, которой перстень годится.
Время идет, а сынок растет.
Вырос и стал искать невесту; понравится одна, приглянется другая, а колечко померяют — или мало, или велико; ни той, ни другой не годится.
Ездил-ездил и по селам и по городам, всех красных девушек перебрал, , а суженой себе не сыскал; приехал домой и задумался.
„О чем ты, братец, кручинишься" — спрашивает его сестра.
Открыл он ей свое бездолье, рассказал свое горе.
„Что ж это за мудреный перстенек — говорит сестра.
— Дай я померяю“.
Вздела на пальчик — колечко обвилось, засияло, пришлось по руке, как для ней нарочно вылито.
„Ах, сестра, ты моя суженая, ты мне будешь жена!“ — „Что ты, брат! Вспомни бога, вспомни грех, женятся ль на сестрах" Но брат не слушал, плясал от радости и велел сбираться к венцу.
Залилась она горькими слезами, вышла из светлицы, села на пороге и река-рекой льется! Идут мимо старушки прохожие; зазвала их накормить-напоить.
Спрашивают они: что ей за печаль, что за горе Нечего было таить; рассказала им все.
„Ну, не плачь же ты, не горюй, а послушайся нас: сделай четыре куколки, рассади по четырем углам; станет брат звать под венец — иди, станет звать в светлицу — не торопись.
Надейся на бога, прощай“.Старушки ушли.
брат с сестрой обвенчался, пошел в светлицу и говорит: „Сестра Катерина, иди на перины!“ Она отвечает: „Сейчас, братец, сережки сниму“.
А куколки в четырех углах закуковали: Куку, князь Данила! Куку, Говорила! Куку, сестру свою, Куку, за себя берет.
Куку, расступись, земля, Куку, провались, сестра! Земля стала расступаться, сестра проваливаться.
брат кричит: «Сестра Катерина, иди на перины!“ — «Сейчас, братец, поясок развяжу“.
Куколки кукуют: Куку, князь Данила! Куку, Говорила! Куку, сестру свою, Куку, за себя берет.
Куку, расступись, земля.
Куку, провались, сестра! Уже остается одна голова видна.
брат опять зовет: «Сестра Катерина, иди на перины!» — «Сейчас, братец, башмачки сниму».
Куколки кукуют, и скрылась она под землей.
Брат зовет еще, зовет громче — нету! Рассердился, прибежал, хлопнул в двери — двери слетели, глянул на все стороны — сестры как не бывало;, а в углах сидят одни куклы да знай себе кукуют: «Расступись, земля, провались, сестра!» Схватил он топор, порубил им головы и побросал в печь.
А сестра шла-шла под землею, видит: стоит избушка на курьих ножках, стоит-перевертывается.
«Избушка, избушка! Стань ты по-старому, к лесу задом, ко мне передом».
Избушка стала, двери отворились.
В избушке сидит девица красная, вышивает ширинку серебром и золотом.
Встрела гостью ласково, вздохнула и говорит: «Душечка, сеструшечка! Рада я тебе сердечно и привечу тебя и приголублю, пока матери нет;, а прилетит, тогда беда и тебе и мне; она у меня ведьма!» Испугалась гостья таких речей, а деваться некуда, села с хозяйкой за ширинку; шьют да разговаривают.
Долго ли, коротко ли, хозяйка знала время, знала, когда мать прилетит, обратила гостью в иголочку, заложила в веничек, поставила в уголок.
Только она ее прибрала, ведьма шасть в двери: «Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Русь-кость пахнет!» — «Матушка-сударыня! Шли прохожие да зашли водицы напиться».
— Что ж ты их не оставила" — «Стары, родимая, не по твоим зубам».
— «Вперед гляди — на двор всех зазывай, со двора никого не пускай;, а я, поднявши лытки, пойду опять на раздобытки».
Ушла; девушки сели за ширинку, шили, говорили и посмеивались.
Прилетела ведьма; нюх-нюх по избе: «Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Русь-кость пахнет!» — «Вот только заходили старички руки погреть; оставляла, не остались».
ведьма была голодна, пожурила дочь и опять улетела.
Гостья отсиделась в веничке.
Скорее принялись дошивать ширинку; и шьют, и поспешают, и сговариваются: как бы уйти от беды; убежать от лихой ведьмы Не успели переглянуться, перешепнуться, а она к ним в двери, легка на помине, запопала врасплох: «Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Русь-кость пахнет!» — «А вот, матушка, красная девица тебя дожидает».
Красная девица глянула на старуху и обмерла! Перед ней стояла баба-яга костяная нога, нос в потолок врос.
«Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Топи печь жарко-жарко!» Наносили дров и дубовых и кленовых, разложили огонь, пламя из печи бьет.
Ведьма взяла лопату широкую, стала гостью потчевать: «Садись-ка, красавица, на лопату».Красавица села.
ведьма двинула ее в устье, а она одну ногу кладет в печь, а другую на печь.
«Что ты, девушка, не умеешь сидеть; сядь хорошенько!» Поправилась, села хорошенько; ведьма ее в устье, а она одну ногу в печь, а другую под печь.
Озлилась ведьма, выхватила ее назад.
«Шалишь, шалишь, молодушка! Сиди смирно, вот так; гляди на меня!» Шлеп сама на лопату, вытянула ножки;, а девицы поскорей ее в печь посадили, заслонками закрыли, колодами завалили, замазали и засмолили, а сами пустились бежать, взяли с собою шитую ширинку, щетку и гребенку.
Бежали-бежали, глядь назад, а злодейка выдралась, увидала их и посвистывает: «Гай, гай, гай, вы там-то!» Что делать Бросили щетку — вырос тростник густой-густой: уж не проползет.
ведьма распустила когти, прощипала дорожку, нагоняет близко… Куда деваться Бросили гребенку — выросла дуброва темная-темная: муха не пролетит.
ведьма наострила зубы, стала работать; что ни хватит, то дерево с корнем вон! Пошвыривает на все стороны, расчистила дорожку и нагоняет опять… вот близко! Бежали-бежали, а бежать некуда, выбились из сил! Бросили ширинку златошвейную — разлилось море широкое, глубокое, огненное; поднялась ведьма высоко, хотела перелететь, пала в огонь и сгорела.
Остались две девицы, бесприютные голубицы; надо идти, а куда — не знают.Сели отдохнуть.
Вот подошел к ним человек, спрашивает: кто они и доложил барину, что в его владеньях сидят не две пташки залетные, а две красавицы намалеванные — одна в одну родством и дородством, бровь в бровь, глаз в глаз; одна из них должна быть ваша сестрица, а которая — угадать нельзя.
Пошел барин поглядеть, зазвал их к себе.
Видит — сестра его здесь, слуга не соврал, но которая — ему не узнать; она сердита — не скажется; что делать «А вот что, сударь! Налью я бараний пузырь крови, положите его себе под мышку, разговаривайте с гостьми, а я подойду и хвачу вас ножом в бок; кровь польется, сестра объявится!» — «Хорошо!» Вздумали — сделали: слуга хватил барина в бок, кровь брызнула, брат упал, сестра кинулась обнимать его, и плачет, и причитывает: «Милый мой, ненаглядный мой!» А брат вскочил ни горелый, ни болелый, обнял сестру и отдал ее за хорошего человека, а сам женился на ее подруге, которой и перстенек пришелся по ручке, и зажили все припеваючи.
