Бывало-живало — в некотором государстве был-жил царь и царица; у них родился сын, Иван-царевич.
Няньки его качают, никак укачать не могут; зовут отца: «Царь, великий государь! Поди, сам качай своего сына».
Царь начал качать: «Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру».
царевич уснул и проспал трое суток; пробудился — пуще прежнего расплакался.
Няньки качают, никак укачать не могут; зовут отца: «Царь, великий государь! Поди, качай своего сына».
Царь качает, сам приговаривает: «Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру».
царевич уснул и опять проспал трое суток; пробудился, еще пуще расплакался.
Няньки качают, никак укачать не могут: «Поди, великий государь, качай своего сына».
Царь качает, сам приговаривает: «Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру».
царевич уснул и опять проспал трое суток.
Пробудился и говорит: «Давай, батюшка, свое благословение; я поеду жениться».
— «Что ты, дитятко! Куда поедешь Ты всего девятисуточный!» — «Дашь благословение — поеду, и не дашь — поеду!» — «Ну, поезжай! Господь с тобой!»Иван-царевич срядился и пошел коня доставать; отошел немало от дому и встретил старого человека: «Куда, мо'лодец, пошел Волей аль неволей" — „Я с тобой и говорить не хочу!“ — отвечал царевич, отошел немного и одумался: „Что же я старику ничего не сказал Стары люди на ум наводят“.
Тотчас настиг старика: „Постой, дедушка! Про что ты меня спрашивал" — „Спрашивал: куда идешь, мо'лодец, волей али неволей" — „Иду я сколько волею, а вдвое неволею.
Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня высватать Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру“.
— „Хорош мо'лодец, учливо говоришь! Только пешему тебе не дойти — ненаглядная красота далеко живет“.
— „Сколь далеко" — „В золотом царстве, по конец свету белого, где солнышко восходит“.
— „Как же быть-то мне Нет мне, мо'лодцу, по плечу коня неезжалого, ни плеточки шелково'й недержалой“.
— «Как нет У твоего батюшки есть тридцать лошадей — все как одна; поди домой, прикажи конюхам напоить их у синя моря: которая лошадь наперед выдвинется, забредет в воду по самую шею и как станет пить — на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, ту и бери!“ — «Спасибо на добром слове, дедушка!“Как старик научил, так царевич и сделал; выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, растворил ворота и собирается ехать.
Проговорил ему конь человеческим языком: «Иван-царевич! Припади к земле; я тя трижды пихну“.
Раз пихнул и другой пихнул, а в третий не стал: «Ежели в третий пихнуть, нас с тобой земля не снесет!» Иван-царевич выхватил коня с цепей, оседлал, сел верхом — только и видел царь своего сына! Едет далеким-далеко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем.
Приехал на двор — прямо ко крыльцу, привязал коня к медному кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился.
«Ночуй, добрый мо'лодец! — говорит ему старуха.
— Куды тя господь понес" — „Ах ты, старая сука! Неучливо спрашиваешь.
Прежде напой-накорми, на постелю повали, в те' поры и вестей спрашивай“.
Она его накормила-напоила, на постелю повалила и стала вестей выспрашивать.
„Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру“.
— „Хорош мо'лодец! Учливо говоришь.
Я седьмой десяток доживаю, а про эту красоту слыхом не слыхала.
Впереди по дороге живет моя бо'льшая сестра, может, она знает; поезжай-ка завтра к ней, а теперь усни: утро вечера мудренее“.
Иван-царевич ночь переночевал, поутру встал ране'нько, умылся беле'нько, вывел коня, оседлал, в стремено ногу клал — только его и видела бабушка! Едет он далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается: стоит двор — что город, изба — что терем.
Приехал ко крыльцу, привязал коня к серебряному кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился.
Говорит старуха: „Фу-фу! Доселева было русской коски видом не видать, слыхом не слыхать, а ноне русская коска сама на двор приехала.
Откуль, Иван-царевич, взялся" — „Что ты, старая сука, расфукалась, неучливо спрашиваешь Ты бы прежде накормила-напоила, на постелю повалила, тожно бы вестей спрашивала“.
Она его за стол посадила, накормила-напоила, на постелю повалила, села в головы и спрашивает: „Куды тя бог понес" — „Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру“.
— „Хорош мо'лодец! Учливо говоришь.
Я восьмой десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала.
Впереди по дороге живет моя бо'льшая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые ответчики — зверь лесной, другие ответчики — птица воздушная, третьи ответчики — рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете — все ей покоряется.
Поезжай-ка завтра к ней;, а теперь усни; утро вечера мудренее!“ Иван-царевич ночь переночевал, встал ране'нько, умылся беле'нько, сел на коня — и был таков! Едет далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем.
Приехал ко крыльцу, прицепил к золотому кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился.
Закричала на него старуха: „Ах ты, такой-сякой! Железного кольца недостоин, а к золотому коня привязал“.
— «Хорошо, бабушка, не бранись; коня можно отвязать, за иное кольцо привязать“.
— «Что, добрый мо'лодец, задала тебе страху! А ты не страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из каких городов" — „Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила-напоила, в те' поры вестей поспрошала; видишь — человек с дороги, весь день не ел!“ В тот час старуха стол поставила, принесла хлеба-соли, налила водки стакан и принялась угощать Ивана-царевича.
Он наелся-напился, на постелю повалился; старуха не спрашивает, он сам ей рассказывает: „Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Сделай милость, бабушка, скажи: где живет ненаглядная красота и как до нее дойти" — „Я и сама, царевич, не ведаю: вот уж девятый десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала.
Ну да усни с богом; заутро соберу моих ответчиков — может, из них кто знает“.
На другой день встала старуха ране'нько, умылась беле'нько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и скричала богатырским голосом, сосвистала молодецким посвистом.
Крикнула по морю: „Рыбы и гад водяной! Идите сюда“.
Тотчас сине море всколыхалося, собирается рыба и большая и малая, собирается всякий гад, к берегу идет — воду укрывает.
Спрашивает старуха: „Где живет ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев сестра" Отвечают все рыбы и гады в один голос: „Видом не видали, слыхом не слыхали!“ Крикнула старуха по земле: „Собирайся, зверь лесной!“ Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!“ Крикнула старуха по поднебесью: «Собирайся, птица воздушная!“ Птица летит, денной свет укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!“ — «Больше некого спрашивать!» — говорит старуха, взяла Ивана-царевича за руку и повела в избу; только вошли туда, налетела Моголь-птица, пала на землю — в окнах свету не стало.
«Ах ты, птица Моголь! Где была, где летала, отчего запоздала" — „Ненаглядную Красоту к обедне сряжала“.
— „Того мне и надоть! Сослужи мне службу верою-правдою: снеси туда Ивана-царевича“.
— „Рада бы сослужила, много пропитанья надоть!“ — „Сколь много" — „Три сороковки говядины да чан воды“.
Иван-царевич налил чан воды, накупил быков, набил и наклал три сороковки говядины, уставил те бочки на птицу, побежал в кузницу и сковал себе копье длинное железное.
Воротился и стал со старухой прощаться.
„Прощай, — говорит, — бабушка! Корми моего доброго коня сыто — я тебе за все заплачу“.
Сел на Моголь-птицу — в ту ж минуту она поднялась и полетела.
Летит, а сама бесперечь оглядывается: как оглянется, Иван-царевич тотчас подает ей на копье кус говядины.
Вот летела-летела немало времени, царевич две бочки скормил, за третью принялся и говорит: „Эй, птица Моголь! Пади на сыру землю, мало пропитанья стало“.
— „Что ты, Иван-царевич! Здесь леса дремучие, грязи вязучие — нам с тобой по конец века не выбраться“.
Иван-царевич всю говядину скормил и бочки спихал, а Моголь-птица летит — оборачивается.
«Что делать" — думает царевич, вырезал из своих ног икры и дал птице; она проглотила, вылетела на луга зеленые, травы шелковые, цветы лазоревые и пала наземь.
Иван-царевич встал, идет по' лугу — разминается, на обе ноги прихрамывает.
„Что ты, царевич, али хромаешь" — „Хромаю, Моголь-птица! Давеча из ног своих икры вырезал да тебе скормил“.
Моголь-птица выхаркнула икры, приложила к ногам Ивана-царевича, дунула-плюнула, икры приросли — и пошел царевич и крепко и бодро.
Пришел в большой город и пристал отдохнуть к бабушке-задворенке.
Говорит ему бабушка-задворенка: „Спи, Иван-царевич! Заутро, как ударят в колокол, я тебя разбужу“.
Лег царевич и тотчас уснул; день, спит, ночь спит… Зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала его будить, что ни попадет в руки — тем и бьет; нет, не могла сбудить.
Отошла заутреня, зазвонили к обедне, Ненаглядная красота в церковь поехала; прибежала бабушка-задворенка, принялась опять за царевича, бьет его чем ни попадя, насил-насилу разбудила.
Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился и пошел к обедне.
Пришел в церковь, образам помолился, на все стороны поклонился, Ненаглядной Красоте на особицу; стоят они рядом да богу молятся.
На отходе обедни она первая под крест, он второй за ней.
Вышел на рундук[[7 — Ларь; здесь как будто бы в значении крыльцо (Ред.
]], глянул на сине море — идут корабли; наехало шесть богатырей свататься.
Увидали богатыри Ивана-царевича и ну насмехаться: „Ах ты, деревенская зобенка![[8 — Корзина; переносно: жадный человек (Ред.
]] По тебе ль такая красавица Не сто'ишь ты ее мизинного пальчика!“ Раз говорят и в другой говорят, а в третий сказали — ему обидно стало: рукой махнул — улица, другой махнул — чисто, гладко кругом! Сам ушел к бабушке-задворенке.
«Что, Иван-царевич, видел Ненаглядную Красоту" — „Видел, по век не забуду“.
— „Ну ложись спать; завтра она опять к обедне пойдет; как ударит колокол, я тебя разбужу“.
Лег царевич; день спит, ночь спит… зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала будить царевича, что ни попадет под руки — тем и бьет его; нет не могла разбудить.
Зазвонили к обедне, она опять его бьет и будит.
Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился и в церковь.
Пришел, образам помолился, на все на четыре стороны поклонился, Ненаглядной Красоте на особицу; она на него глянула — покраснела.
Стоят они рядышком да богу молятся; на исходе обедни она первая под крест, он второй за ней.
Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море — плывут корабли, наехало двенадцать богатырей; стали те богатыри Ненаглядную Красоту сватать, Ивана-царевича на смех подымать: „Ах ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица Не сто'ишь ты ее мизинного пальчика!“ От тех речей ему обидно показалося; махнул рукой — стала улица, махнул другой — чисто и гладко кругом! Сам к бабушке-задворенке ушел.
«Видел ли Ненаглядную Красоту" — спрашивает бабушка-задворенка.
„Видел, по век не забуду“.
— „Ну, спи; заутро я тебя опять разбужу“.
Иван-царевич день спит и ночь спит; ударили в колокол к заутрене, прибежала бабушка-задворенка будить его; чем ни попадя бьет его, не жалеючи, а разбудить никак не может.
Ударили в колокол к обедне, она все с царевичем возится.
Насилу добудилась его! Иван-царевич вскочил скорехонько, умылся белехонько, снарядился и в церковь.
Пришел, образам помолился, на все на четыре стороны поклонился, Ненаглядной Красоте на особицу; она с ним поздоровалась, поставила его по правую руку;, а сама стала по левую.
Стоят они да богу молятся; на исходе обедни он первый под крест, она вторая за ним.
Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море — плывут корабли, наехало двадцать четыре богатыря Ненаглядную Красоту сватать.
Увидали богатыри Ивана-царевича и ну над ним насмехаться: „Ах ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица Ты не сто'ишь ее мизинного пальчика!“ Стали к нему со всех сторон подступать да невесту отбивать; Иван-царевич не стерпел: махнул рукой — улица, махнул другой — гладко и чисто кругом, всех до единого перебил.
ненаглядная Красота взяла его за руку, повела в свои терема, сажала за столы дубовые, за скатерти браные, угощала его, потчевала, своим женихом называла.
Вскоре потом собрались они в путь-дорогу и поехали в государство Ивана-царевича.
Ехали, ехали и остановились в чистом поле отдыхать.
ненаглядная красота спать легла, а Иван-царевич ее сон сторожит.
Вот она выспалась, пробудилась; говорит ей царевич: «Ненаглядная Красота! Похрани моего тела белого, я спать лягу“.
— «А долго ль спать будешь" — „Девятеро суток, с боку на бок не поворочусь; станешь будить меня — не разбудишь, а время придет — сам проснусь“.
— „Долго, Иван-царевич! Мне скучно будет“.
— „Скучно не скучно, а делать нечего!“ Лег спать и проспал как раз девять суток.
В это время приехал Кощей Бессмертный и увез Ненаглядную Красоту в свое государство.
Пробудился от сна Иван-царевич, смотрит — нету Ненаглядной Красоты; заплакал и пошел ни путем, ни дорогою.
Долго ли, коротко ли — приходит в государство Кощея Бессмертного и просится на постой к одной старухе.
„Что, Иван-царевич, печален ходишь" — „Так и так, бабушка! Был со всем, стал ни с чем“.
— „Худо твое дело, Иван-царевич! Тебе Кощея не потребить“.
— „Я хоть посмотрю на мою невесту!“ — «Ну ложись — спи до утра; завтра Кощей на войну уедет“.
Лег Иван-царевич, а сон и на ум нейдет; поутру Кощей со двора, а царевич во двор — стал у ворот и стучится.
ненаглядная красота отворила, глянула и заплакала; пришли они в горницу, сели за стол и начали разговаривать.
Научает ее Иван-царевич: «Спроси у Кощея Бессмертного, где его смерть“. — «Хорошо, спрошу».
Только успел он со двора уйти, а Кощей во двор: «А! — говорит.
— Русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был».
— «Что ты, Кощей Бессмертный! Где мне Ивана-царевича видать Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери съели!» Стали они ужинать; за ужином ненаглядная красота спрашивает: «Скажи мне, Кощей Бессмертный: где твоя смерть" — „На что тебе, глупая баба Моя смерть в венике завязана“.
Рано утром уезжает Кощей на войну.
Иван-царевич пришел к Ненаглядной Красоте, взял тот веник и чистым золотом ярко вызолотил.
Только успел царевич уйти, а Кощей во двор: „А! — говорит.
— Русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был“.
— „Что ты, Кощей Бессмертный! Сам по Руси летал, русского духу нахватался — от тебя русским духом и пахнет.
А мне где видать Ивана-царевича Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери съели!“ Пришло время ужинать; ненаглядная красота сама села на стул, а его посадила на лавку; он взглянул под порог — лежит веник позолоченный.
„Это что " — „Ах, Кощей Бессмертный! Сам видишь, как я тебя почитаю; коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога'“.
— „Глупая баба! То я пошутил, моя смерть вон в дубовом тыну заделана“.
На другой день Кощей уехал, а Иван-царевич пришел, весь тын вызолотил.
К вечеру ворочается домой Кощей Бессмертный.„А! — говорит.
— Русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был“.
— „Что ты, Кощей Бессмертный! Кажется, я тебе не раз говаривала: где мне видать Ивана-царевича Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери растерзали“.
Пришло время ужинать; ненаглядная Красота сама села на лавку, а его на стул посадила.
Кощей взглянул в окно — стоит тын позолоченный, словно жар горит! «Это что " — „Сам видишь, Кощей Бессмертный, как я тебя почитаю; коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога'“.
Полюбилась эта речь Кощею Бессмертному, говорит он Ненаглядной Красоте: „Ах ты, глупая баба! То я пошутил; моя смерть в яйце, то яйцо в утке, та утка в кокоре[[9 — Коко'ра — пень, лежащий на дне реки; выдолбленная колода.
]], та кокора в море плавает“.
Как только уехал Кощей на войну, ненаглядная красота испекла Ивану-царевичу пирожков и рассказала, где искать смерть Кощееву.
Иван-царевич пошел ни путем, ни дорогою, пришел к океан-морю широкому и не знает, куда дальше идти, а пирожки давно вышли — есть нечего.
Вдруг летит ястреб; Иван-царевич прицелился: „Ну, ястреб! Я тебя застрелю да сырком съем“.
— „Не ешь меня, Иван-царевич! В нужное время я тебе пригожусь“.
Бежит медведь: «Ах, Мишка косолапый! Я тебя убью да сырком съем“.
— «Не ешь, Иван-царевич! В нужное время я тебе пригожусь».
Глядь — на берегу щука трепещется: «А, щука зубастая, попалася! Я тебя сырком[[10 — Сырьем.]] съем».
— «Не ешь, Иван-царевич! Лучше в море брось: в нужное время я тебе пригожусь».
Стоит царевич и думает: когда-то наступит нужное время, а теперь голодать пришлось! Вдруг сине море всколыхалося, взволновалося, стало берег заливать, Иван-царевич бросился в гору.
Что есть сил бежит, а вода за ним по пятам гонит; взбежал на самое высокое место и влез на дерево.
Немного спустя начала вода сбывать; море стихло, улеглось, а на берегу очутилась большая кокора.
Прибежал медведь, поднял кокору да как хватит оземь — кокора развалилася, вылетела оттуда утка и взвилась высоко-высоко! Вдруг откуда ни взялся — летит ястреб, поймал утку и вмиг разорвал ее пополам.
Выпало из утки яйцо да прямо в море; тут подхватила его щука, подплыла к берегу и отдала Ивану-царевичу.
Царевич положил яйцо за пазуху и пошел к Кощею Бессмертному.
Приходит к нему во двор, и встречает его ненаглядная Красота, в уста целует, к плечу припадает.
Кощей Бессмертный сидит у окна да ругается: «А, Иван-царевич! Хочешь ты отнять у меня Ненаглядную Красоту, так тебе живому не быть».
— «Ты сам у меня ее отнял! — отвечал Иван-царевич, вынул из-за пазухи яйцо и кажет Кощею: — А это что " У Кощея свет в глазах помутился, тотчас он присмирел-покорился.
Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку — Кощея Бессмертного из угла в угол бросило.
Любо показалось это царевичу, давай чаще с руки на' руку перекладывать; перекладывал, перекладывал и смял совсем — тут Кощей свалился и помер.
Иван-царевич запряг лошадей в золотую карету, забрал целые мешки серебра и золота и поехал вместе с своею невестою к родному батюшке.
Долго ли, коротко ли — приезжает он к той самой старухе, что всякую тварь: рыбу, птицу и зверя допрашивала, увидал своего коня.
„Слава богу, — говорит, — Воронко жив!“ — и щедро отсыпал старухе золота за его прокорм — хоть еще девяносто лет живи, и то не прожить! Тотчас снарядил царевич легкого гонца и послал к царю с письмом, а в письме пишет: „Батюшка! Встречай сына; еду с невестою Ненаглядной Красотою“.
Отец получил письмо, прочитал и веры неймет: „Как тому быть! Ведь Иван-царевич уехал отсель девятисуточный“.
Вслед за гонцом и сам царевич приехал; царь увидал, что сын истинную правду писал, выбежал на крыльцо встречать и приказал в барабаны бить, музыке играть.
„Батюшка! Благослови жениться“.
У царей ни пиво варить, ни вино курить — всего много; в тот же день веселым пирком да за свадебку.
Обвенчали Ивана-царевича с Ненаглядной Красотою и выставили по всем улицам большие чаны с разными напитками; всякий приходи и пей, сколько душа запросит! И я тут был, мед-вино пил, по усам текло, во рту не было.
