У одного старичка, у богатого мужичка, не было ни сына, ни дочери; стал он бога молить, чтобы послал ему хоть единое детище при жизни на потеху, а по смерти на замену.
Вот родилось у него в один день семь сынов, и всех их назвали Симеонами.
Не привел им бог взрасти под надзором отца-матери; остались Симеоны сиротками.
Известно, каково житье сиротское: хоть мал, неразумен, а во всякий след пойди, за всякое дело берись; так-то и Симеоны.
Пришла пора рабочая, народ засуетился — и жнут, и косят, и на гумно возят, а тут надо еще землю поднимать, под зиму надо хлеб засевать; Симеоны подумали-подумали, и хоть силы нет, а туда же за людьми поехали, копаются, как червяки, на широком поле.
Едет мимо царь; удивился, что малые дети не по силе работают.
Подозвал их к себе, стал расспрашивать; дознался, что у них нет ни отца, ни матери.
«Я, — говорит, — хочу быть вашим отцом; скажите мне: каким ремеслом желаете вы заняться" Старший отвечал: „Я, государь, буду кузнец и воздвигну столб такой, что ни в сказке сказать, ни пером написать — почти до небес“.
— „А я, — отвечал второй, — взойду на этот столб, стану глядеть на все стороны и тебе рассказывать, что делается в чужих царствах-государствах“.
государь похвалил.
Третий отвечал: „Я буду плотник и сделаю корабль“ — „Дело!“ Четвертый: „А я стану кораблем управлять и буду кормчий“.
— «Хорошо!» Пятый: «А я, когда понадобится, возьму корабль за нос и спрячу его на дно моря».
Шестой: «А я, когда понадобится, со дна моря его опять выхвачу».
— «Все вы хотите быть дельными людьми! А ты, — сказал царь меньшому, — чему хочешь учиться" — „Я, государь, буду вор!“ — „О, худо же ты затеял! Вора мне не надо, вора я велю казнить“.
государь простился с детьми и уехал.
Симеонов отдали в науку.
Через долгое время они выросли, выучились чему хотели; государь их потребовал налицо — испробовать их мастерство, поглядеть их искусство, испытать их знание.
Кузнец сковал столб такой, что голову закинешь — шее станет больно, чуть не до небес.
царь похвалил.
Другой брат, как белка, вскочил на верхушку столба, глянул на все стороны; раскрылись пред ним все царства-государства, и он стал рассказывать, в котором из них что делается.
„А в таком-то царстве, в таком-то государстве, — говорил он, — живет Елена-царевна Прекрасная — невиданной красоты; алый цвет у ней по лицу рассыпается, белый пух по груди расстилается, и видно, как мозжечок из косточки в косточку переливается“.
Это царю всего больше понравилось.
Третий брат тяп да ляп — выстроил корабль, как дом хороший.
царь обрадовался.
Четвертый стал управлять кораблем; корабль побежал по морю, как рыбка живая.
государь был очень доволен.
Пятый на всем лету схватил корабль, дернул его за нос — корабль потонул на дно моря.
Шестой в одну минуту выхватил его из моря, как легкую лодочку, и корабль стал — как ни в чем не бывал.
Государю и эта штука понравилась.
А для меньшого брата — вора — поставили виселицу, протянули петлю.
царь его спросил: „И ты в своем мастерстве так же искусен, как твои братья" — „Я еще искуснее их!“ Тут же хотели его вздернуть на виселицу;, но он закричал: „Погоди, государь, может и я пригожусь.
Повели, я украду для тебя Елену Прекрасную; только отпусти со мной моих братьев.
Я поплыву с ними в корабле новосделанном, и Елена-царевна будет твоя“.
А у царя из головы не шла елена Прекрасная, много он об ней слышал хорошего, сердце к ней просилося, да жила она от него за тридевять земель, в тридесятом царстве.
„Вор затеял хорошо; положиться на его удальство хоть нельзя, а попытаться можно“, — подумал государь.
Отпустил вора с братьями, , а корабль новосделанный нагрузил всякими богатствами.
Долго ли плавали, нет ли, наконец остановились в том государстве, где жила елена Прекрасная.
Вора не учить, что' надо говорить, как за дело браться.
Он все вызнал, выведал; услышал, что в этой земле нет кошек, нарядился купцом, взял кошечку; оглаживая, охорашивая, повел ее на золотом шнурке мимо окна Елены-царевны.
Царевна увидела, понравился ей хорошенький зверек, приказала она его купить.
Вор отвечал, что он богатый купец, приехал из богатейшего государства, привез всякие редкости, драгоценности, желает явить прекрасной Елене свое усердие и просит ее принять от него кошечку в подарок.
Вора позвали во дворец; кошка делала разные штуки, царевна любовалась.
Вор наговорил столько о своих невиданных редкостях, принес и раскинул пред нею такие чудные ткани, такие дивные уборы — глаз бы не отвел! „Да то ли еще у меня есть! — говорил он вдобавок.
— Эти вещи я могу всем показать, кто хочет — может купить их;, а тебе, царевна, не угодно ли взглянуть на сокровище бесценное, никем не виданное Оно у меня на корабле под великой охраной; только одной тебе и покажу его.
Оно заменяет ночью огонь, днем — солнце и освещает всякий мрак чудным светом: это камень необычайной красоты;, а вынуть его невозможно, объявить об нем — значит погубить себя, всякий захочет обладать им.
Дорого стоило мне, чтоб достать его;, но еще дороже для меня честь от царя моего, которому я везу это диво в подарок“.
Царевна дала слово быть на корабле и взглянуть на сокровище.
На другой день с нянюшками, мамушками, с красными девушками она отправилась из дворца на корабль.
Вся свита осталась на берегу; только елена могла видеть чудный свет бесподобного камня.
Все было изготовлено для ее встречи; семь Симеонов явились прислуживать, и только она вступила на корабль — пятый брат схватил корабль за нос, и корабль пал на дно моря; вода плесканулась, закружилась, потом волны опять загуляли по-старому, как ничего не бывало; только на берегу кричали, плакали нянюшки, мамушки, только царь-отец, рассылал погоню во все концы… Но посланцы возвращались без царевны! елена Прекрасная плыла далеко по синему океану; шестой брат вывел корабль со дна моря, корабль шел как гусь-лебедь, покачиваясь, и скоро пристал к родимому берегу.
царь обрадовался; он и во сне не видал, чтоб принимать у себя Елену Прекрасную.
Щедро наградил он Симеонов, не велел с них оброку, подушного брать;, а сам женился на Елене Прекрасной и задал пир на весь мир.
Я нарочно за тысячу верст туда пришла, пиво-мед пила, по усам текло, а в рот не попало! Там дали мне ледяную лошадку, репеное седельце, гороховую уздечку, на плечики — синь кафтан, на голову — шит колпак.
Поехала я оттуда во всем наряде, остановилась отдохнуть; седельце, уздечку поснимала, лошадку к деревцу привязала, сама легла на травке.
Откуда ни возьмись — набежали свиньи, съели репеное седельце; налетели куры, склевали гороховую уздечку; взошло солнышко, растопило ледяную лошадку.
Пошла я с горем пешечком; иду — по дорожке прыгает сорока и кричит: «Синь кафтан! Синь кафтан!“, а мне послышалось: «Скинь кафтан!» Я скинула да бросила.
К чему же, подумала я, остался на мне шит колпак Схватила его да оземь и, как видите теперь, осталась ни с чем.
